Чем можно доказать, что ты белорус?
Белорусами не рождаются, а становятся, утверждает автор проекта "Как я стал белорусом" Северин Квятковский Проект, который вы делаете, называется “Как я стал белорусом”. Откуда вообще эта особенность белорусов, что ими надо становиться? Вот, например, французами и англичанами рождаются, а белорусами почему-то становятся…
Квятковский: Идея пришла, когда меня в 128-й раз спросили: а почему вы разговариваете по-белорусски? Сама формулировка, да, немного провокационная. “Как я стал белорусом”. Так же, как, например, лозунг кампании “Будзьма беларусамі”. А что это? Я и так белорус. А чем докажешь? Ну, разве, свидетельством о рождении.
Я убеждён, что белорусами, конечно, становятся — мало кто рождается. Для кого-то быть белорусом — это быть просто гражданином этой страны, для кого-то — быть западным русским. Для кого-то вообще этот вопрос не стоит…
Есть у меня любимая цитата из Борхеса. Там его герой из Латинской Америки на севере Европы знакомится с англичанкой, история любви… И она спрашивает: “Кто ты”? Он говорит: “Я колумбиец”. А чем колумбиец отличается от венесуэльца? Он говорит: “Не знаю, это вопрос веры”.
Как ты сам “стал белорусом”?
Я почувствовал определённый щелчок — катарсис… А путь был достаточно естественным. Мой отец был патриотом, хотя и говорил по-русски, но он читал мне белорусские книжки, рассказывал, какая у нас интересная страна. Другие истории моих друзей не такие добродушные. Им приходилось через тернии к звёздам идти. Вопреки.
Какие истории произвели наибольшее впечатление?
История Юры Виноградова, из разной этнической семьи — отец там семь национальностей в одном, мать белоруска… Когда он пришёл в 85-м году вместе с ней получать паспорт и чиновница абсолютно буднично спросила национальность, он не колебался и сказал: белорус. И мать актёрски поставленным голосом воскликнула: “Юра, подумай! Это же на всю жизнь!”. Вот он говорил, что для него это в первую очередь было большим протестом.
Практически все люди, с которыми я разговаривал, пробивались, будто плыли по какой-то реке с завалами, заболоченностью. Или через лес, через джунгли, бурелом. Я могу процитировать. Вот как отвечали люди: “Я открыл новую планету”, “На меня повлияло чувство справедливости”, “Я нашёл отобранное”… “Я не хотел быть похожим на всех”, или “Вопреки всему”. Это вопреки советской серости, обману…
Возможно, это одно из условий существования белорусского — что к белорусскости надо идти вопреки … Это как рок может существовать только в подпольных условиях, а иначе это уже будет не рок. Может, если бы государство поддерживало белорусский язык и культуру, это бы стало никому не интересно?
Можно сравнить с музыкой — при условии, что нация должна взрослеть. А я считаю, что белорусская нация сейчас в юношеском возрасте. Так вот после 30 лет, если ты слушаешь рок-музыку, то только ту, которую слушал раньше. Новую я уже не слушаю. Для всего есть своё время. Хочется, чтобы нация повзрослела, и понятие национальности было абсолютно спокойным, нейтральным, не связанным ни с политикой, ни с религией и сопротивлением тем более.
Да, это более искренние люди. Я проведу такую аналогию. Есть католики и православные — и там, и там вера не столько вера, сколько культурная традиция. А вот протестанты — они все 100% верующие. Как только протестант становится неверующим, он оттуда уходит. И вот сегодня белорусы — как протестанты.
Мы все искренние верующие, у нас есть вера — белорусская идея. Это закрытое сообщество, в которое тебя просто так не пустят. А пустят только при условии, что ты целиком соответствуешь критериям. И я бы хотел от этого отходить.
Почему?
Потому что мы все разные. В начале 1990-х все люди в Минске, говорившие по-белорусски, знали друг друга в лицо. И вот их тогда можно было назвать сектой. Скорее, конечно, клубом по интересам, но некоторый фанатизм там присутствовал: ты ходил и терроризировал продавщиц словом "гарбата", хотя они абсолютно не виноваты в том, что они этого слова не знают…
Мы разные. Слава богу, у нас общество разветвляется, как та амёба делится на клетки, которые тихонько формируют более сложный организм. Протестанты сложный организм сделать не могут, поскольку там всё очень жёстко и очень конкретно.
Кто-то любит джаз, кто-то любит попсу, кто-то — рок, кто-то — Борхеса, а кто-то — Кортасара. Я хотел бы, чтобы у нас этот вопрос вообще исчез. И чтобы актуальность моего проекта тоже исчезла. Когда гопники и проститутки заговорят по-белорусски, проект можно будет закрывать.
А обязательно ли белорус должен разговаривать по-белорусски?
Язык — важное слагаемое, но не обязательное. Моя бабушка с рождения разговаривала по-белорусски, но не осознавала себя белоруской. Она была русской. У нас хватает людей русскоязычных в жизни, которые ещё большие националисты, чем те, которые говорят по-белорусски. А есть такие белорусскоязычные люди, на которых посмотришь и думаешь — лучше бы ты вообще не говорил, ни на одном языке.
Как связаны между собою национальность и оппозиционность? Сейчас, как мне кажется, эти понятия разграничиваются. Сегодня даже то, что вы делаете, не так политизировано, как было бы раньше…
Всё равно мы все корнями сидим в Советском союзе. А слово “национальность” в Советском Союзе — это была уже политика. И на национальные темы особо старались не разговаривать, потому что задача коммунистической партии была сделать из жителей Советского союза единую советскую нацию. Тогда не говорили “белорусская литература”, а говорили — “белорусская советская литература”, “украинская советская литература”.
Всё-таки значит ли сегодня, что если ты заангажирован в белорусскость, то ты автоматически оппозиционер?
Здесь всё сложнее. Практически для всех моих героев белорусскость — это европейскость. То есть уже не протест против чего-то, а выбор за что-то, в пользу чего-то. В данном случае в пользу европейскости. И здесь “я — белорус” значит, что для меня важны европейские ценности.
Когда была последняя перепись населения и людей спрашивали, какой ваш родной язык, почти 80% назвали белорусский...
Там было на самом деле два вопроса: родной язык и язык ежедневного обихода. Но когда спрашивали про язык ежедневного обихода, там цифры были меньшие. Просто само понятие “родной язык” у нас по-разному понимается. Оно здесь больше на уровне символизма, то есть родной на эмоциональном уровне.
Мы делаем ставку на слове “качество”. Когда приезжает Дмитрий Войтюшкевич в Сморгонь или Калинковичи — возможно, это впервые в истории страны люди видят белорусского, стильного, современного модного исполнителя. И у них остаётся после встреч с Войтюшкевичем ощущение вовлечённости во что-то современное, клёвое, прогрессивное. Так что никаких здесь секретных технологий нет. “Будзьма” должна объединять людей на почве ощущения качественности. Это не побрякушки, фольклёр, лапти…
Бывают ли такие случаи, когда происходит наоборот: человек осознавал себя белорусом, а после перестал?
Ты задала сейчас вопрос из разряда “белорусскость как хобби”. Кто-то увлекается рыбалкой, кто-то собирает марки, а кто-то раз в неделю ходит в какую-нибудь тусовку, где собираются люди, которые разговаривают по-белорусски, обсуждают вопросы национальной истории и самоидентификации, клянут “гадов-москалей”, чувствуют свою элитарность и избранность. После они расходятся и не заикаются об этом на работе.
Когда я работал на “Радио Свобода”, там был конкурс, и приз — приёмник. Пришёл победитель и рассказывает, что тихонечко слушает “Радио Свобода” каждый день, но никому об этом не говорит. Так он что-то проговорился на работе, и его непосредственный начальник говорит: “Слушай, я же тоже каждый день слушаю…”. Когда человек был белорусом, а потом ушёл — значит, у него просто хобби такое было…
Я имею в виду другое. Например, родился человек в деревне и с младенчества разговаривал по-белорусски. После переехал в столицу и то ли застеснялся своего белорусскоязычия, то ли ещё что… И переключился на всё русское. И я реально знаю такие примеры.
Я могу привести пример из собственной жизни. Я когда поступал на истфак в 1991-м году, из 100 человек половина говорила по-белорусски между собой. Но процентов 70% — это были приезжие люди.
Дело в том, что у нас, столичных минчан, комплексов нет. И мне сказать, что я провинциал… Что ты мне такое говоришь?! А у человека из деревни действительно может быть комплекс социальной неполноценности.
Как людям, у которых есть такой комплекс, доказать, что это не стыдно, что белорусское может быть модным?
Качество, только примером качества. Проблема не в том, что дядя Вася из деревни не осознаёт себя белорусом. На эту тему обычно люди не задумываются ни во Франции, ни в Америке. Они задумываются, может, раз в год на какой-то государственный праздник — День независимости, День флага, что-нибудь такое… Они тогда вспоминают об этом. Они не задумываются, на каком они языке говорят, пока не попадут за границу. Вообще эти проблемы интересуют и должны интересовать определённую часть общества — вырабатывающих культурную идеологию гуманитариев. Это около 10% общества.
Фото — baj.by
Квятковский: Идея пришла, когда меня в 128-й раз спросили: а почему вы разговариваете по-белорусски? Сама формулировка, да, немного провокационная. “Как я стал белорусом”. Так же, как, например, лозунг кампании “Будзьма беларусамі”. А что это? Я и так белорус. А чем докажешь? Ну, разве, свидетельством о рождении.
Я убеждён, что белорусами, конечно, становятся — мало кто рождается. Для кого-то быть белорусом — это быть просто гражданином этой страны, для кого-то — быть западным русским. Для кого-то вообще этот вопрос не стоит…
Есть у меня любимая цитата из Борхеса. Там его герой из Латинской Америки на севере Европы знакомится с англичанкой, история любви… И она спрашивает: “Кто ты”? Он говорит: “Я колумбиец”. А чем колумбиец отличается от венесуэльца? Он говорит: “Не знаю, это вопрос веры”.
Как ты сам “стал белорусом”?
Я почувствовал определённый щелчок — катарсис… А путь был достаточно естественным. Мой отец был патриотом, хотя и говорил по-русски, но он читал мне белорусские книжки, рассказывал, какая у нас интересная страна. Другие истории моих друзей не такие добродушные. Им приходилось через тернии к звёздам идти. Вопреки.
Какие истории произвели наибольшее впечатление?
История Юры Виноградова, из разной этнической семьи — отец там семь национальностей в одном, мать белоруска… Когда он пришёл в 85-м году вместе с ней получать паспорт и чиновница абсолютно буднично спросила национальность, он не колебался и сказал: белорус. И мать актёрски поставленным голосом воскликнула: “Юра, подумай! Это же на всю жизнь!”. Вот он говорил, что для него это в первую очередь было большим протестом.
Практически все люди, с которыми я разговаривал, пробивались, будто плыли по какой-то реке с завалами, заболоченностью. Или через лес, через джунгли, бурелом. Я могу процитировать. Вот как отвечали люди: “Я открыл новую планету”, “На меня повлияло чувство справедливости”, “Я нашёл отобранное”… “Я не хотел быть похожим на всех”, или “Вопреки всему”. Это вопреки советской серости, обману…
Возможно, это одно из условий существования белорусского — что к белорусскости надо идти вопреки … Это как рок может существовать только в подпольных условиях, а иначе это уже будет не рок. Может, если бы государство поддерживало белорусский язык и культуру, это бы стало никому не интересно?
Можно сравнить с музыкой — при условии, что нация должна взрослеть. А я считаю, что белорусская нация сейчас в юношеском возрасте. Так вот после 30 лет, если ты слушаешь рок-музыку, то только ту, которую слушал раньше. Новую я уже не слушаю. Для всего есть своё время. Хочется, чтобы нация повзрослела, и понятие национальности было абсолютно спокойным, нейтральным, не связанным ни с политикой, ни с религией и сопротивлением тем более.
Белорусы — как протестанты: секта, в которую тебя просто так не пустят…
Возможно, в такой ситуации, как сегодня, есть свои плюсы? Потому что тех, кто осознает себя белорусами, мало. И это аудитория получается более качественной, элитарной, возможно…Да, это более искренние люди. Я проведу такую аналогию. Есть католики и православные — и там, и там вера не столько вера, сколько культурная традиция. А вот протестанты — они все 100% верующие. Как только протестант становится неверующим, он оттуда уходит. И вот сегодня белорусы — как протестанты.
Мы все искренние верующие, у нас есть вера — белорусская идея. Это закрытое сообщество, в которое тебя просто так не пустят. А пустят только при условии, что ты целиком соответствуешь критериям. И я бы хотел от этого отходить.
Почему?
Потому что мы все разные. В начале 1990-х все люди в Минске, говорившие по-белорусски, знали друг друга в лицо. И вот их тогда можно было назвать сектой. Скорее, конечно, клубом по интересам, но некоторый фанатизм там присутствовал: ты ходил и терроризировал продавщиц словом "гарбата", хотя они абсолютно не виноваты в том, что они этого слова не знают…
Мы разные. Слава богу, у нас общество разветвляется, как та амёба делится на клетки, которые тихонько формируют более сложный организм. Протестанты сложный организм сделать не могут, поскольку там всё очень жёстко и очень конкретно.
Кто-то любит джаз, кто-то любит попсу, кто-то — рок, кто-то — Борхеса, а кто-то — Кортасара. Я хотел бы, чтобы у нас этот вопрос вообще исчез. И чтобы актуальность моего проекта тоже исчезла. Когда гопники и проститутки заговорят по-белорусски, проект можно будет закрывать.
А обязательно ли белорус должен разговаривать по-белорусски?
Язык — важное слагаемое, но не обязательное. Моя бабушка с рождения разговаривала по-белорусски, но не осознавала себя белоруской. Она была русской. У нас хватает людей русскоязычных в жизни, которые ещё большие националисты, чем те, которые говорят по-белорусски. А есть такие белорусскоязычные люди, на которых посмотришь и думаешь — лучше бы ты вообще не говорил, ни на одном языке.
Быть белорусом — значит быть европейцем
Как связаны между собою национальность и оппозиционность? Сейчас, как мне кажется, эти понятия разграничиваются. Сегодня даже то, что вы делаете, не так политизировано, как было бы раньше… Всё равно мы все корнями сидим в Советском союзе. А слово “национальность” в Советском Союзе — это была уже политика. И на национальные темы особо старались не разговаривать, потому что задача коммунистической партии была сделать из жителей Советского союза единую советскую нацию. Тогда не говорили “белорусская литература”, а говорили — “белорусская советская литература”, “украинская советская литература”.
Всё-таки значит ли сегодня, что если ты заангажирован в белорусскость, то ты автоматически оппозиционер?
Здесь всё сложнее. Практически для всех моих героев белорусскость — это европейскость. То есть уже не протест против чего-то, а выбор за что-то, в пользу чего-то. В данном случае в пользу европейскости. И здесь “я — белорус” значит, что для меня важны европейские ценности.
Когда была последняя перепись населения и людей спрашивали, какой ваш родной язык, почти 80% назвали белорусский...
Там было на самом деле два вопроса: родной язык и язык ежедневного обихода. Но когда спрашивали про язык ежедневного обихода, там цифры были меньшие. Просто само понятие “родной язык” у нас по-разному понимается. Оно здесь больше на уровне символизма, то есть родной на эмоциональном уровне.
У белорусов из деревни — комплекс неполноценности
Есть ли какие-то технологии, при помощи которых можно привлечь людей к белорусскому?Мы делаем ставку на слове “качество”. Когда приезжает Дмитрий Войтюшкевич в Сморгонь или Калинковичи — возможно, это впервые в истории страны люди видят белорусского, стильного, современного модного исполнителя. И у них остаётся после встреч с Войтюшкевичем ощущение вовлечённости во что-то современное, клёвое, прогрессивное. Так что никаких здесь секретных технологий нет. “Будзьма” должна объединять людей на почве ощущения качественности. Это не побрякушки, фольклёр, лапти…
Бывают ли такие случаи, когда происходит наоборот: человек осознавал себя белорусом, а после перестал?
Ты задала сейчас вопрос из разряда “белорусскость как хобби”. Кто-то увлекается рыбалкой, кто-то собирает марки, а кто-то раз в неделю ходит в какую-нибудь тусовку, где собираются люди, которые разговаривают по-белорусски, обсуждают вопросы национальной истории и самоидентификации, клянут “гадов-москалей”, чувствуют свою элитарность и избранность. После они расходятся и не заикаются об этом на работе.
Когда я работал на “Радио Свобода”, там был конкурс, и приз — приёмник. Пришёл победитель и рассказывает, что тихонечко слушает “Радио Свобода” каждый день, но никому об этом не говорит. Так он что-то проговорился на работе, и его непосредственный начальник говорит: “Слушай, я же тоже каждый день слушаю…”. Когда человек был белорусом, а потом ушёл — значит, у него просто хобби такое было…
Я имею в виду другое. Например, родился человек в деревне и с младенчества разговаривал по-белорусски. После переехал в столицу и то ли застеснялся своего белорусскоязычия, то ли ещё что… И переключился на всё русское. И я реально знаю такие примеры.
Я могу привести пример из собственной жизни. Я когда поступал на истфак в 1991-м году, из 100 человек половина говорила по-белорусски между собой. Но процентов 70% — это были приезжие люди.
Дело в том, что у нас, столичных минчан, комплексов нет. И мне сказать, что я провинциал… Что ты мне такое говоришь?! А у человека из деревни действительно может быть комплекс социальной неполноценности.
Как людям, у которых есть такой комплекс, доказать, что это не стыдно, что белорусское может быть модным?
Качество, только примером качества. Проблема не в том, что дядя Вася из деревни не осознаёт себя белорусом. На эту тему обычно люди не задумываются ни во Франции, ни в Америке. Они задумываются, может, раз в год на какой-то государственный праздник — День независимости, День флага, что-нибудь такое… Они тогда вспоминают об этом. Они не задумываются, на каком они языке говорят, пока не попадут за границу. Вообще эти проблемы интересуют и должны интересовать определённую часть общества — вырабатывающих культурную идеологию гуманитариев. Это около 10% общества.
Фото — baj.by
