Мориц: "Современная литература напоминает хореографическую студию...
…где танцуют на трупах извращений советской власти".
Известная российская поэтесса рассказывает, как ей приписали разрушение мавзолея Ленина, за что выгоняли из института, и советует писателям не обращать внимания, когда их запрещают. Юнна Мориц известна в двух ипостасях: как детская писательница ("Большой секрет для маленькой компании") и как "поэт сопротивления". Десять лет ее не печатали нигде, исключили из института, но она настойчиво писала стихи.
У Вас есть известный стих "И в черных списках было мне светло". Скажите, может, если бы не было черных списков, Вас не запрещали бы и не клеветали бы на Вас, не было бы таких скандальных и известных стихов?
Юнна Мориц: У Георгия Иванова есть прекрасная фраза: "Пережить выдуманные страдания значительно сложнее, чем действительные". Поскольку мои страдания были действительными и невыдуманными, то мне пережить их было легче. Это был опыт. Было очень много способов в эти списки не попасть, существует много возможностей договориться с теми, кто эти списки составляет.
Но тогда у меня бы не было, во-первых, такого опыта. А во-вторых, я ведь пишу стихи не потому, что что-то знаю и хочу быть говорящей головой для человечества. Я хочу о чем-то узнать. И живу я так же — не потому, чтобы что-то кому-то навязать. То, что предлагает жизнь, порой невыносимо. Но даже теперь, на восьмом десятке лет, мне приятно и радостно думать, что я смогла это выдержать.
Вас исключили из Литературного института…
Юнна Мориц: Но мне приятно вспоминать, что за несколько месяцев до этого я пять месяцев плавала в Арктике на ледоколе! И все меня пугали, что там меня изнасилуют и убьют. Нет! Там было чудесно! И там не было такой враждебности, которая есть на литературных площадках. Образцово воспитанные моряки. Никто никого не насиловал, так как у них не было проблем. Их женщины любили...
Меня на этом ледоколе никто бы не исключил из Литературного института! Они любили поэзию, любили людей, которые пишут стихи. Я не умела даже плавать! Мне все помогали — от кочегара до капитана. И все следили за тем, чтобы ничего не случилось: не потому что им приказали, а потому что они такие. Там была образцовая своя культура.
Я благодарю Литинститут за то, что, когда я закончила первый курс на пятерки и моими стихами были довольны, меня спросили, какой вид премии я хочу. Я могла получить путевку в Коктебель, съездить в Сочи. И я поехала в Арктику.
За что же раньше исключали из Литинститута?
Юнна Мориц: Вы будете смеяться! Но мне не жалко, смейтесь. Из Литинститута меня исключили за строки "Полдень, полночь и восход, человек идет в расход”. Это была, конечно, такая "плашечка". На самом деле потому, что... даже у меня есть стих такой, что самый большой успех имел литературный проститут. Люди очень быстро усваивали, как, еще будучи студентом, устраиваться на выгодную работу, были деловые страсти, конкуренция. И если тебе кто-то мешал и вокруг этого можно было за бутылкой водки объединить человек пять — твоя судьба решена.
У меня нет вещества, расщепляющего спирты, и я человек непьющий. И я никогда свои дела не улаживала таким образом. И, естественно, регулярно попадала в ситуацию, когда какие-нибудь люди, которые завидовали мне, моей внутренней воле (ведь тогда не писали таких стихов "Кто это право дал кретину совать звезду под гильотину") и способности сказать правду не ради того, чтобы ею праславиться, а просто сказать правду, по естественной необходимости, шли к начальству и что-то на меня докладывали. Это были даже и сами студенты. Такие люди приходят и берут все. И забрасывают народ, как сбрасывают упавший с клена лист, осенью с плеча.
В Беларуси существуют авторы, книги которых не найдешь в магазинах. Эти авторы печатаются за границей и потом везут свои книги на родину. Два Союза писателей: государственный и еще один. Как к этому относиться? Кажется, Вы выработали, когда прошли через это, какое-то адекватное отношение.
Юнна Мориц: Вы знаете, я член Союза писателей с 24 лет. Но я там уже двадцать лет не была. Муж ходит и платит членские взносы. Я никогда не была делегатом никакого съезда, членом никакого жюри, не была ни в какой комиссии. В моей жизни было много стукачей. Мои книги запрещали, меня арестовывали.
Мой совет: не обращать внимания на то, сколько союзов писателей, где выпущена книга. Выпустили за границей — вот и прекрасно. Подарите ее читающим людям. Я, к слову, в своей жизни, получая авторские экземпляры, ни одной книги не продала. Ну, два союза, три, пять — никак не относитесь. Вообще забудьте о том, что ко всему надо как-то относиться. Как-то относиться надо к своим близким, себе, стране, в которой живете, погоде, которая может вас "угробить", к людям, которым вы можете помочь.
Паскаль писал, что в мире есть две вещи, которые нас больше всего волнуют, — это несправедливая сила и бессильная справедливость. И единственное, что мы можем попытаться изменить, — это сделать силу более справедливой, а справедливость — более сильной. И все. А как-то особенно относиться ко всему подряд — это даже не вздумайте, лучше голову помыть.
Помню, как в 1960-х годах мы с Булатом Окуджавой, Аксеновым и другими поехали к мавзолею в день смерти Сталина. А потом нас арестовали, а на следующий день написали в "Комсомольской правде", что мы бесчестили мавзолей, что многие в пьяном виде туда мочились, что разрушали Красную площадь... Короче, тысяча и одна ночь. У многих были неприятности. У меня их не было, потому что не было амбиций занять какое-то место, напечататься где-то, куда-то продвинуться.
Я не страдала. Меня и так не печатали. Обо мне писали одни и те же люди, что я агент западного влияния, уеду в Израиль, сионистка, масонская ложа... весь этот набор уже стандартный. Потом они будут писать, что я совковый поэт, сталинист, коммунист, гомосексуалист и вообще аспирин. Я никак к этому не отношусь, это меня никак не касается, ну, совсем.
Много ли у Вас друзей?
Юнна Мориц: У человека самоуглубленного, который занимается чем-то постоянно и серьезно, вообще бывает мало друзей. Потому что дружба — это тяжелая работа. На дружбу надо ходить. Там надо "ты мне — я тебе". Такая работа отнимает много времени, и когда я умру, от меня останутся книги, а не друзья. А исключали меня из института или нет...
Такие вещи заслоняют то, что я делаю в поэзии. Даже то, что произошло с моей поэмой "Звезда сербости". Кто-то выдвигал меня на госпремию, и стоял "вопеж": это ужасный поэт, она пишет ужасные поэмы и выпускает ужасные книги. Но теперь весь мир говорит, что это был ужас — то, что произошло. И тогда кроме меня из России никто не поддерживал Югославию.
Как Вы относитесь к современной литературе?
Юнна Мориц: Современная литература: раскроешь книгу, прочтешь несколько строк — и все понятно. Это — хореографическая студия, где танцуют на трупах извращений советской власти, причем эти извращения придуманные. Из прозы, которую я просмотрела, творческий язык только у Сенчина. Был. Олег Павлов еще. Остальное — мусор и написано на потребу.
Однажды шел дождь, и мы с мужем спрятались в магазине, где продают мебель для кухни. И муж мне говорит: смотри. А там на полке, в этой кухне, стоял такой муляж на восемь томов Пастернака. И на каждой книге было написано: "Пастернак". Собрание сочинений. И вот мы уже получили литературу таких Пастернаков. И за таких Пастернаков уже и дают все, что хочешь. И тут, и там.
Сейчас так много ищут "эквивалентов" классикам: "второй Мандельштам", "второй Пушкин"...
Юнна Мориц: Это все анализ мочи на амфибрахий. К этому надо относиться легко, это должно веселить. Не надо уделять этому внимание.
Вы назвали Сенчина и Павлова. А кто из поэтов Вас впечатляет?
Юнна Мориц: У нас в поэзии в XX веке была наработана такая серия величавых пирамид, которых не было в прозе. Нынешняя поэзия... это пыль от традиции, сформированная в куличики, которые проходят через западный шаблон. На экспорт. Хороший был поэт Борис Рыжий.
Знаю, Вы недолюбливаете "шестидесятников"...
Юнна Мориц: Весь проект "Шестидесятники" был создан для того, чтобы какой-то фанеркой закрыть пропасть, в которую сбросили Гумилева, Мандельштама, Цветаеву, Ахматову, Волошина, Пастернака, Набокова, Иванова, Платонова... — всех не перечислишь. И доказать, что без этого литературна прекрасно выживет. И будут полные залы, и будет расцвет поэзии. Доказали ли они? Я думаю, что люди, выросшие только на поэзии "шестидесятников", которые заражены только вирусом этого восхищения, они часто не могут попасть в тот космос, в котором работали те, кого я назвала выше.
Я застала великих творцов. Их не печатали, когда другие гремели. Они были не концертными, и им было достаточно. Это была другая жизнь и другой человеческий опыт. Потому что "шестидесятники" описывали выдуманные страдания, и очень тяжело их переживали, просто все у них рвалось. А у людей, о которых я говорю, были невыдуманные страдания, и поэтому их поэзия была более сдержанной.
А что, на Ваш взгляд, надо, чтобы сейчас на поэтическом фронте выросла какая-то величина?
Юнна Мориц: Надо сбросить жир авангарда. Ведь набрать вес легко, а сбросить — нет.
Известная российская поэтесса рассказывает, как ей приписали разрушение мавзолея Ленина, за что выгоняли из института, и советует писателям не обращать внимания, когда их запрещают. Юнна Мориц известна в двух ипостасях: как детская писательница ("Большой секрет для маленькой компании") и как "поэт сопротивления". Десять лет ее не печатали нигде, исключили из института, но она настойчиво писала стихи.
У Вас есть известный стих "И в черных списках было мне светло". Скажите, может, если бы не было черных списков, Вас не запрещали бы и не клеветали бы на Вас, не было бы таких скандальных и известных стихов?
Юнна Мориц: У Георгия Иванова есть прекрасная фраза: "Пережить выдуманные страдания значительно сложнее, чем действительные". Поскольку мои страдания были действительными и невыдуманными, то мне пережить их было легче. Это был опыт. Было очень много способов в эти списки не попасть, существует много возможностей договориться с теми, кто эти списки составляет.
Но тогда у меня бы не было, во-первых, такого опыта. А во-вторых, я ведь пишу стихи не потому, что что-то знаю и хочу быть говорящей головой для человечества. Я хочу о чем-то узнать. И живу я так же — не потому, чтобы что-то кому-то навязать. То, что предлагает жизнь, порой невыносимо. Но даже теперь, на восьмом десятке лет, мне приятно и радостно думать, что я смогла это выдержать.
Вас исключили из Литературного института…
Юнна Мориц: Но мне приятно вспоминать, что за несколько месяцев до этого я пять месяцев плавала в Арктике на ледоколе! И все меня пугали, что там меня изнасилуют и убьют. Нет! Там было чудесно! И там не было такой враждебности, которая есть на литературных площадках. Образцово воспитанные моряки. Никто никого не насиловал, так как у них не было проблем. Их женщины любили...
Меня на этом ледоколе никто бы не исключил из Литературного института! Они любили поэзию, любили людей, которые пишут стихи. Я не умела даже плавать! Мне все помогали — от кочегара до капитана. И все следили за тем, чтобы ничего не случилось: не потому что им приказали, а потому что они такие. Там была образцовая своя культура.
Я благодарю Литинститут за то, что, когда я закончила первый курс на пятерки и моими стихами были довольны, меня спросили, какой вид премии я хочу. Я могла получить путевку в Коктебель, съездить в Сочи. И я поехала в Арктику.
За что же раньше исключали из Литинститута?
Юнна Мориц: Вы будете смеяться! Но мне не жалко, смейтесь. Из Литинститута меня исключили за строки "Полдень, полночь и восход, человек идет в расход”. Это была, конечно, такая "плашечка". На самом деле потому, что... даже у меня есть стих такой, что самый большой успех имел литературный проститут. Люди очень быстро усваивали, как, еще будучи студентом, устраиваться на выгодную работу, были деловые страсти, конкуренция. И если тебе кто-то мешал и вокруг этого можно было за бутылкой водки объединить человек пять — твоя судьба решена.
У меня нет вещества, расщепляющего спирты, и я человек непьющий. И я никогда свои дела не улаживала таким образом. И, естественно, регулярно попадала в ситуацию, когда какие-нибудь люди, которые завидовали мне, моей внутренней воле (ведь тогда не писали таких стихов "Кто это право дал кретину совать звезду под гильотину") и способности сказать правду не ради того, чтобы ею праславиться, а просто сказать правду, по естественной необходимости, шли к начальству и что-то на меня докладывали. Это были даже и сами студенты. Такие люди приходят и берут все. И забрасывают народ, как сбрасывают упавший с клена лист, осенью с плеча.
В Беларуси существуют авторы, книги которых не найдешь в магазинах. Эти авторы печатаются за границей и потом везут свои книги на родину. Два Союза писателей: государственный и еще один. Как к этому относиться? Кажется, Вы выработали, когда прошли через это, какое-то адекватное отношение.
Юнна Мориц: Вы знаете, я член Союза писателей с 24 лет. Но я там уже двадцать лет не была. Муж ходит и платит членские взносы. Я никогда не была делегатом никакого съезда, членом никакого жюри, не была ни в какой комиссии. В моей жизни было много стукачей. Мои книги запрещали, меня арестовывали.
Мой совет: не обращать внимания на то, сколько союзов писателей, где выпущена книга. Выпустили за границей — вот и прекрасно. Подарите ее читающим людям. Я, к слову, в своей жизни, получая авторские экземпляры, ни одной книги не продала. Ну, два союза, три, пять — никак не относитесь. Вообще забудьте о том, что ко всему надо как-то относиться. Как-то относиться надо к своим близким, себе, стране, в которой живете, погоде, которая может вас "угробить", к людям, которым вы можете помочь.
Паскаль писал, что в мире есть две вещи, которые нас больше всего волнуют, — это несправедливая сила и бессильная справедливость. И единственное, что мы можем попытаться изменить, — это сделать силу более справедливой, а справедливость — более сильной. И все. А как-то особенно относиться ко всему подряд — это даже не вздумайте, лучше голову помыть.
Помню, как в 1960-х годах мы с Булатом Окуджавой, Аксеновым и другими поехали к мавзолею в день смерти Сталина. А потом нас арестовали, а на следующий день написали в "Комсомольской правде", что мы бесчестили мавзолей, что многие в пьяном виде туда мочились, что разрушали Красную площадь... Короче, тысяча и одна ночь. У многих были неприятности. У меня их не было, потому что не было амбиций занять какое-то место, напечататься где-то, куда-то продвинуться.
Я не страдала. Меня и так не печатали. Обо мне писали одни и те же люди, что я агент западного влияния, уеду в Израиль, сионистка, масонская ложа... весь этот набор уже стандартный. Потом они будут писать, что я совковый поэт, сталинист, коммунист, гомосексуалист и вообще аспирин. Я никак к этому не отношусь, это меня никак не касается, ну, совсем.
Много ли у Вас друзей?
Юнна Мориц: У человека самоуглубленного, который занимается чем-то постоянно и серьезно, вообще бывает мало друзей. Потому что дружба — это тяжелая работа. На дружбу надо ходить. Там надо "ты мне — я тебе". Такая работа отнимает много времени, и когда я умру, от меня останутся книги, а не друзья. А исключали меня из института или нет...
Такие вещи заслоняют то, что я делаю в поэзии. Даже то, что произошло с моей поэмой "Звезда сербости". Кто-то выдвигал меня на госпремию, и стоял "вопеж": это ужасный поэт, она пишет ужасные поэмы и выпускает ужасные книги. Но теперь весь мир говорит, что это был ужас — то, что произошло. И тогда кроме меня из России никто не поддерживал Югославию.
Как Вы относитесь к современной литературе?
Юнна Мориц: Современная литература: раскроешь книгу, прочтешь несколько строк — и все понятно. Это — хореографическая студия, где танцуют на трупах извращений советской власти, причем эти извращения придуманные. Из прозы, которую я просмотрела, творческий язык только у Сенчина. Был. Олег Павлов еще. Остальное — мусор и написано на потребу.
Однажды шел дождь, и мы с мужем спрятались в магазине, где продают мебель для кухни. И муж мне говорит: смотри. А там на полке, в этой кухне, стоял такой муляж на восемь томов Пастернака. И на каждой книге было написано: "Пастернак". Собрание сочинений. И вот мы уже получили литературу таких Пастернаков. И за таких Пастернаков уже и дают все, что хочешь. И тут, и там.
Сейчас так много ищут "эквивалентов" классикам: "второй Мандельштам", "второй Пушкин"...
Юнна Мориц: Это все анализ мочи на амфибрахий. К этому надо относиться легко, это должно веселить. Не надо уделять этому внимание.
Вы назвали Сенчина и Павлова. А кто из поэтов Вас впечатляет?
Юнна Мориц: У нас в поэзии в XX веке была наработана такая серия величавых пирамид, которых не было в прозе. Нынешняя поэзия... это пыль от традиции, сформированная в куличики, которые проходят через западный шаблон. На экспорт. Хороший был поэт Борис Рыжий.
Знаю, Вы недолюбливаете "шестидесятников"...
Юнна Мориц: Весь проект "Шестидесятники" был создан для того, чтобы какой-то фанеркой закрыть пропасть, в которую сбросили Гумилева, Мандельштама, Цветаеву, Ахматову, Волошина, Пастернака, Набокова, Иванова, Платонова... — всех не перечислишь. И доказать, что без этого литературна прекрасно выживет. И будут полные залы, и будет расцвет поэзии. Доказали ли они? Я думаю, что люди, выросшие только на поэзии "шестидесятников", которые заражены только вирусом этого восхищения, они часто не могут попасть в тот космос, в котором работали те, кого я назвала выше.
Я застала великих творцов. Их не печатали, когда другие гремели. Они были не концертными, и им было достаточно. Это была другая жизнь и другой человеческий опыт. Потому что "шестидесятники" описывали выдуманные страдания, и очень тяжело их переживали, просто все у них рвалось. А у людей, о которых я говорю, были невыдуманные страдания, и поэтому их поэзия была более сдержанной.
А что, на Ваш взгляд, надо, чтобы сейчас на поэтическом фронте выросла какая-то величина?
Юнна Мориц: Надо сбросить жир авангарда. Ведь набрать вес легко, а сбросить — нет.
